Профессиональный уход за деревьями
8-916-917-918-8, 220-90-91
ГлавнаяФотоВидеоЭто интересноО насЦеныКонтакты

 

Лесной ландшафт в истории России.

Русские национальные традиции испытали более сильное формирующее влияние со стороны лесных ландшафтов по сравнению с традициями других европейских народов. Леса Западной Европы подверглись истреблению раньше российских, поэтому европейцам XV-XVII веков пребывавшим в Московию территория от западной границы - Смоленска до столицы казалась сплошным лесом, что же уже говорить о менее обжитых регионах России ?
Начав с рассмотрения роли леса в жизни предков русских в момент общеславянской общности в качестве примера можно привести традиционные народные календари, легшие в основу современных чешского, польского, украинского, белорусского. Названия месяцев в них связаны либо с работами в лесу в рамках системы подсечного земледелия: сечень (рубка леса), сухий (просыхание в кучах), березозол (сжигание), либо с фенологией лесных растений: сакавик (время подсочки берез), червень (общее цветение, массовый медосбор), липень (цветение липы, важного медоноса), вересень (цветение вереска, позднего медоноса сосновых лесов и гарей), жовтень (в других вариантах листопад).
Обратившись к названиям восточнославянских племен можно отметить их тесную связь с ландшафтами, в которых эти племена обитали, причем ландшафты это лесные: древляне – живущие среди деревьев; поляне – на полянах, расчищенных в лесу под пашню; дреговичи – в заболоченных лесах. Среди славян существовала особая группа – "смоляне", причем данный этноним отмечен в разных частях Европы: у южных славян в Болгарии, у западных на территории современной Германии, у восточных в землях кривичей (Смоленская область, Смолевичи в Белоруссии). По видимому, сходство этнонимов объясняется не родственностью этих групп славян, а лишь сходной хозяйственной специализацией – подсочкой хвойных пород. 
Известный русский историк В. О. Ключевский считал, что племенной характер великороссов, отличающий их от других славянских народов, во многом обусловлен ландшафтно-географическими особенностями: «Верхнее Поволжье, составляющее центральную область Великороссии, и до сих пор отличается заметными физическими особенностями от Руси днепровской; шесть-семь веков оно отличалось еще более. Главные особенности этого края: обилие лесов и болот, преобладание суглинка в составе почвы и паутинная сеть рек и речек, бегущих в разных направлениях. Эти особенности и наложили глубокий отпечаток как на хозяйственный быт Великороссии, так и на племенной характер великоросса.» Еще более откровенен был в своих размышлениях о влиянии лесных ландшафтов на мировоззрение коренных народов России автор романа «Русский лес» Леонид Леонов: «Было бы неблагодарностью не назвать и лес в числе воспитателей и немногочисленных покровителей нашего народа. Точно также, как степь воспитала в наших дедах тягу к вольности и богатырским утехам в поединках, лес научил их осторожности, наблюдательности, трудолюбию и той тяжкой, упорной поступи, какою русские всегда шли к поставленной цели. Мы выросли в лесу, и пожалуй ни одна из стихий родной природы не сказалась в такой степени на бытовом укладе наших предков». В связи с эти высказыванием целесообразно рассмотреть влияние лесных ландшафтов на разные аспекты жизни восточных славян и великороссов в частности: повседневную жизнь, религию, письменность и книжную культуру, сельскохозяйственное производство, денежное обращение, тактику ведения войны, транспортное сообщение, спорт, систему борьбы с преступностью. 

Повседневная жизнь.

Само собой разумеется, что основным продуктом, поставляемым лесом была древесина и подавляющее большинство предметов быта, начиная от жилища и заканчивая ложкой изготавливалось восточными славянами из древесины. Дрова их согревали, а лучина была основным источником света в жилище в течении целого полугода. Плетеные корзины для сбора грибов и ягод, плетеные верши для ловли рыбы, самоловы-плашки для ловли пушного зверя, борти-пчелиные ульи из долбленых колод - все этим снабжал славянина лес. 
Лес давал славянам основные продукты экспорта – меха, воск и мед. Иногда древесные породы и сами шли в пищу (заболонь сосны ), использовались для изготовления одежды (липовые рогожи) и обуви (лыковые и берестяные лапти). Древнейший атрибут славянской культуры – баня также немыслим без участия древесных растений. Святой апостол Андрей Первозванный, согласно преданию из «Повести временных лет» путешествовавший по Руси, вернувшись в Рим, так описывал эту традицию: «Удивительное видел я в Словенской земле на пути своем. Видел бани деревянные, и разожгут их сильно, и разденутся догола, и обольются квасом кожевенным, и возьмут молодые прутья, и бьют себя сами, и до того себя добьют, что вылезут еле живые, и обольются водою студеною и так оживут. И делают это постоянно, никем не мучимые, сами себя мучат, совершая таким образом омовение себе, а не мучение.» Как гласит предание изложенное Нестором в летописи, римляне, слушавшие апостола Андрея весьма удивлялись славянскому обычаю стегать себя прутьями.
Любимая русская забава – «веселие пити» тоже, почему то, не смогла обойтись без участия древесных растений. Для неграмотных русских мужиков, не умевших прочитать вывеску, кабатчики специально прибивали над входом в питейное заведение еловую ветку, что понималось уже однозначно.
В событиях семейной жизни великоросса роль деревьев была огромной, почти такой же, как и в жизни его предка славянина. В великоросской традиции, также как и в языческой славянской, деревья сопровождали человека от его рождения до смерти. Отчасти это было пережитком языческих традиций, отчасти просто следствием постоянного контакта с лесом. 
Рецидивы языческих традиций постоянно давали о себе знать, особенно в те моменты истории когда православная церковь частично теряла свои позиции. Так обряд бракосочетания, взамен церковного брака мог выполняться при участии деревьев. У старообрядцев, если родители не давали согласия на брак парень и девушка садились на коня, отправлялись к «священному» дубу, объезжали его три раза и брак считался заключенным. Степан Разин, в свое время также издал указ, согласно которому молодожены должны были венчаться около деревьев.
Как отмечал С.В. Максимов у русских XIX века все еще существовали священные деревья, которые из страха болезни и смерти были защищены от вырубки. К таковым относились деревья «…отмеченные каким-либо черезвычайным или чудесным событием и признанные священными, а равным образом и те, которых игра природы выделила какими-либо отметами в росте, направлении ветвей, уродливостях ствола, сплетениями корней и прочее.» Между священными и обыкновенными деревьями, как считали великороссы, попадаются деревья проклятые. Во главе их стоит общеизвестная, с трепещущими листьями, осина, проклятая самим Христом за то, что на ней удавился Иуда и потому неудобная к посадке вблизи жилища.
В разных местах России существовали схожие обычаи сажать деревья вблизи жилища, чтобы отметить рождение ребенка или свадьбу. При возведении дома в "красный угол", где в новой избе будут висеть иконы, вкапывалось молодое дерево: береза, дуб и др. остававшееся там до окончания постройки. Дорогу покойника устилали еловым лапником – возможно по аналогии с ветвями Мирового дерева, по которым душа должна подняться на небо. Кладбища так же обсаживались деревьями.

Религия.

Лесные ландшафты весьма существенно повлияли не только на языческое мировоззрение славян, но и на внешнюю строну обрядности в великорусской православной традиции. 
Так несколько раз в году, по крупным церковным праздникам жилище великоросса украшалось ветвями древесных растений: вербой на Вербное Воскресенье, березой на Троицу, елью на Рождество. Существовали и такие ныне почти забытые дни народного календаря, как Кленовая суббота, Ореховый и Яблочный Спас. 
Воспитанное в лесной среде мышление великоросса постоянно стремилось конкретизировать библейские образы древесных растений. Дерево познания Добра и Зла вполне понятно представлялось в виде яблони, постоянно дрожащая осина считалась деревом, на котором повесился предавший Христа Иуда, а на роль ливанского кедра претендовали можжевельники, кипарисы (благодаря пахучей древесине, на которой писались иконы) и всем известная сосна кедровая сибирская. Для борьбы с нечистой силой великороссы различным образом использовали осину, березу, липу.
Жизнь в лесных ландшафтах определенным образом повлияла и на духовную сторону православного учения, а не только на внешнюю его обрядность. Так, многие русские святые по существу были проводниками того, что в наше время называют экологическим воспитанием. Отшельники, удалявшиеся от мирской суеты в леса, жившие в гармонии с окружающей природой, делившие свою пищу с лесными обитателями, от малой птахи до владыки леса -медведя – таковы были почитаемые русской православной церковью Сергий Радонежский и Серафим Саровский. 

Письменность и книжная культура.

Основателями славянской письменности обоснованно считают монахов Кирилла и Мефодия. В то же время есть многочисленные факты, говорящие о том, что в основу своей азбуки «моравские братья» положили древний славянский алфавит, берущий начало от упоминаемых в исторических источниках «чертах» и «резах». Формой своих букв славянский алфавит был обязан материалу, который использовался для нанесения письмен – деревянным доскам. 
Древнейший памятник славянской культуры (либо весьма качественная в литературном отношении подделка под него) - «Велесова книга» была написана на березовых досках. Обсуждая подлинность этого памятника, исследователи положительно решили вопрос о возможности существования у славян письменности на деревянных досках. Приедем выдержку, заимствованную у Д.М. Дудко: «Что же до деревянных дощечек как пищего материала, то они известны у хеттов, иранцев, китайцев, фракийцев, римлян тибетцев, чукчей, скандинавов, в северной Африке при вандальских королях. Письмена на дерев употребляли германцы, финно-угры, тюрки. Недаром так сходны германские и тюркские руны и азбука, созданная для коми Стефаном Пермским в XIV в.: все эти простые угловатые письмена были приспособлены именно к вырезыванию на дереве. А русский стих о «Голубиной книге» велит: «Ты читай-то книгу, да с доски на доску». Наконец о русском письме на березовой доске, посланном одному кавказскому правителю, прямо говорит Ибн ан-Надим». 
Однако все же письмо на древесине было экзотикой, а вот берестяные грамоты повседневной реальность в жизни северо-западной Руси, об этом говорит характер сохранившихся записок – деловые послания, детские рисунки, любовные записки…
Какие-то атавизмы письменности на древесине сохранялись в России довольно долго. Старосты деревень, собирая оброк, вели делопроизводство при помощи тонких чурок, на которых наносилось определенное число резов, а затем чурка раскалывалась вдоль «надписи»: один экземпляр оставался у старосты – один у крестьянина. Подделать такой документ было сложно, так как неровный скол можно было поставить в соответствие только «родной» половинке. Аналогичные приемы были известны и в других частях славянского мира, например у южных славян – чему пример рабош – деревянная записная книжка.
При обучении грамоте в Древней Руси использовались дощечки, залитые воском – черновики многоразового пользования, которыми опять таки снабжал славянина лес. И еще один аспект влияния древесных растений на древнерусскую и ранеероссийскую учебно-педагогической практику мы упомяненм. Вот фрагмент гоголевского «Вия» хорошо характеризующий их роль: «Грамматики были еще очень малы; идя толкали друг друга и бранились между собой самым тоненьким дискантом; они были почти все в изодранных или запачканных платьях, и карманы их были вечно наполнены всякой дрянью, как-то: бабками, свителками, сделанными из перышек, недоеденным пирогом, а иногда и маленькими воробьенками, из которых один, вдруг чиликнув среди необыкновенной тишины в классе приносил своему патрону порядочные пали (удары деревянной линейкой) в обе руки, а иногда и вишневые розги.».
Современная книжная культура от леса внешне независима, но без него также просто не мыслима. Лес-источник целлюлозы для выработки бумаги, и ничем этот материал для изготовления книги не заменишь.

Сельскохозяйственное производство.

Богатый лесом север Киевской Руси издавна был зоной подсечного земледелия, традиционной системы ведения хозяйства для славянских, угро-финских и тюркских народов лесной зоны России. Так, согласно русской былине, крестьянский сын Илья Муромец, внезапно излечившийся от тяжелой болезни в тридцать лет и три года, первым делом отправляется на помощь родителям, трудившимся над подготовкой поля под засевание хлебом:

«Пошел Илья ко родителю ко батюшке
На тую работу на крестьянскую,
Очистить надо пал от дубья-колодья:
Он дубье колодье все повырубил.»

Здесь «пал» - выжженный участок леса под посев, «дубье-колодье» остатки несгоревших деревьев которые надо изъять из земли. Расчищенное поле пахалось деревянной сохой, затем боронилось с помощью бороны сделанной из молодой ели, засевалось злаками. После нескольких лет пользования поле забрасывали и оно вновь зарастало лесом, как правило, березовым – образовывался «ляд», «лядина». 
Лесное пчеловодство, было таким же также традиционным и разумно построенным видом природопользования в лесной зоны, как и подсечное земледелие. Практиковавшееся у кочующих собирателей разорение пчелиных гнезд по мере заселения лесов оседлыми земледельцами сменялось бортничеством. Бортничество представляло собой уже разумно организованный промысел с технологическими элементами и примитивными методами ухода за пчелами. Борти (дупла заселенные пчелами) предпочитали делать в деревьях на опушке леса, в хорошо освещенных солнцем местах, на деревьях с гладкими стволами и довольно высоко от земли. Бортевые деревья клеймились и охранялись, сохраняясь порой веками. В традиционной системе природопользования бортничество было более целесообразным видом пчеловодства, чем пасечное так как рассредотачивая пчелиные семьи по территории, позволяло равномерно использовать нектарные ресурсы насаждения и осложняло распространение болезней пчел. Расположение пчелиных семей в дуплах высоких деревьев, а не в колодах, защищало их от посягательств медведя, для защиты от которых на деревьях устраивали и специальные приспособления, например «колотуши». Все это стало неактуальным с увеличением плотности населения и истреблением лесов, с чем вероятно и был связан переход на более удобное с точки зрения охраны и проведения работ колодное ( пасечное ) пчеловодство.
Вообще лес был незаменим для сельскохозяйственного производства как источник многих необходимых материалов, корма для домашних животных, выполнял полезащитные функции и т.д. Зимой, когда крестьянские работы сходят на нет, лес позволял крестьянину прокормится за счет отхожих промыслов. Но и сельское хозяйство зачастую приходило на помощь лесу. Наблюдая глубокую интеграцию между сельским хозяйством и лесопользованием в быте русской деревни русские лесоводы не могли удержаться от поиска путей взаимовыгодной интеграции сельского и лесного хозяйства чему примеры – лесопольная система хозяйства, использование сенокошения и пастьбы скота при уходе за лесными культурами, применение временного сельхозпользования при борьбе с майским хрущом, применение выпаса свиней для борьбы с сосновой совкой и сосновой пяденицей и др.

 

Деньги.

Первоначально лес действительно поставлял славянину все, в том числе и свободно конвертируемую валюту. Ей служили шкурки пушных зверей – белки, куницы, лисицы, бобра. Так испано-арабский писатель XI века Абу-Хамид описывает товарно денежные отношения у славян: «Рассчитываются они между собой старыми беличьими шкурками, на которых нет шерсти, и которые нельзя ни на что никогда использовать, и которые совсем ни на что не годятся. Если же шкурка головы и шкурка ее лапок целы, то каждые восемнадцать шкурок стоят по счету серебряный дирхем, связывают [шкурки] в связку и называют джукн. И за каждую из таких шкурок дают отличный круглый хлеб, которого хватает сильному мужчине. На них покупают любые товары: невольниц, и невольников, и золото, и серебро…». Особенно же ценился при торговле мех черно бурой лисицы.  

Ведение войны.

Немаловажно, что и на войне лес всегда выступал надежным союзником славянина. Маврикий Стратег, византийский военачальник VI века, оставил обстоятельные рекомендации по ведению войны со славянами и немало внимания уделил склонности славян вести войну в лесных ландшафтах. Он писал, что славяне селятся в лесах и вообще в местах труднодоступных. Строя ровного не знают и не стараются сражаться на ровной и открытой местности, а стремятся занимать леса, очень усиливающие их, так как они прекрасно умеют сражаться в закрытых местах. Советует Маврикий также, чтобы войско без предварительной разведки не вступало в местность неудобную и труднопроходимую и хорошенько следить за перебежчиками из славян, которые вызываются быть проводниками. Эти советы оказывались актуальны для воевавших со славянами и много веков спустя…
Так в 938 году венгерское войско вторглось в земли, населенные полабскими славянами, о чем повествует Видукинд Кентерберийский (по 4): «Другая часть войска [венгров] направилась на север, но один славянин завел их хитростью в местность под названием Тримининг [район болот] где [оно]… погибло, что внушило большой страх оставшимся…они начали искать спасения в бегстве и в течении тридцати лет не появлялись в Саксонии». Конечно, в этом ряду сразу приходит на ум подвиг Ивана Сусанина, ставший своеобразным мифом-основой российской государственности. Считается, что только благодаря ему мы имели династию Романовых, нелишне напомнить, что и государственным гимном новой демократической России на короткое время стала музыка из оперы Глинки «Жизнь за царя».
Конечно, нельзя все заслуги в становлении российской государственности приписывать костромским ельникам. Их роль была яркой, но не основной. Основная нагрузка легла вовсе не на ельники, а на дубравы, где сооружались засеки – главное стратегическое оборонительное сооружение Московии, сформированное при Иване IV в 1563-1566 гг на юге Калужской области для защиты от татарских набегов. По мере расширения границ Московии засеки смещались все южнее, пока в XVIII окончательно не утратили своего стратегического значения, вернее сменили его – основными потребителями леса из Тульских и Калужских засек стали Тульский оружейный завод и Брянское Адмиралтейство. Таким образом, эти леса продолжали крепить военную мощь России.

Спорт.

Спорт Древней Руси был ориентирован на подготовку будущего воина, и пожалуй самым действенным состязанием, позволяющим наработать навыки ведения боя с холодным оружием в руках были палочные бои, которым нередко придавался ритуальный характер. Летописи рассказывают, что когда в 988 году в Новгороде идола Перуна сбросили в реку, то он, поплыв против течения, отбросил от себя палицу. После этого горожане еще долго собирались на том мосту, чтобы устраивать палочные бои. Для славянина дубина или палица –это не только спортивный снаряд, но и вполне реальное и действенное оружие. Конечно, в продолжительном сражении против противника вооруженного мечами дубина бесполезна, однако очень уж по-русски смотрится бой такого рода. Кадры «ледового побоища» из кинофильма Сергея Эйзенштейна «Александр Невский» может быть, и идут в разрез с исторической правдой, но не в разрез с русским духом. 
Экзотические картины славянского «лесного» спорта рисует Генрик Сенкевич в романе «Крестоносцы», наполненным большим числом исторических подробностей о жизни Польши и западнорусских земель XIV века: 
«Ну, пан Повала, наш мазур Сташек Целек посильнее был и вас, и Завиши, и Добка. Рассказывали, будто зажав в кулаке свежую ветвь, он выжимал из нее сок.
- Сок и я выжму! – воскликнул Збышко.
Не успели его попросить об этом, как он подскакал к обочине дороги, сорвав с дерева большую ветвь, с такой силой сжал ее на глазах княгини и Дануси, что на дорогу в самом деле стал капать сок. …Придворные дамы кричали Дануське «Радуйся!» - иона радовалась, хоть и не понимала толком какая ей может быть корысть от зажатого в кулаке сучка…Збышко посматривал на всех с таким превосходством, что Микола из Длуголяса, желая отрезвить его сказал:
-Зря ты своей силой похваляешься, есть и покрепче тебя. Я не видел, но отец мой был очевидцем куда более замечательного события, которое произошло при дворе римского императора Карла. Поехал к нему в гости наш король Казимир с большой свитой… И стал как то похваляться император, что есть у него чех, который может облапить и тут же задавить медведя. Устроили бой и чех задавил двух медведей подряд.»
Можно сильно сомневаться в способностях человека вести борьбу с медведем без оружия, но вот поединок с рогатиной против медведя – обычная русская традиция. Царь Федор Михайлович, согласно записям немецкого посла Герберштейна, был большим любителем наблюдать за состязаниями такого рода. У бойцов, выступавших перед ним на арене интерес был чисто спортивный, победитель не получал никакой награды кроме обильного количества алкоголя. Своего рода страховкой было царское поручительство содержать за свой счет жену и детей спортсмена в случае победы медведя, раненным также выдавалось награждение.

Борьба с преступностью.

Основную массу населения России составляли крепостные крестьяне. Русские помещики формально не пользовались правом жизни и смерти над своими крепостными. Самыми распространенными мерами наказания крепостных крестьян было битье розгами (прутьями) и батогами (палками), причем в Великороссии розги были менее употребительны. Нравы тех времен характеризует пересказ диалога между бароном Вольфом и неким Тепловым. «По поводу слов барона Вольфа в его наказе управителю, что тот не должен наказывать виновного лозами, не признав старост и крестьян, Теплов заметил ему, что это наказание у нас неупотребительно. Вольф отвечал, что нарочно написал таким образом, потому что «батожье есть такое наказание, от которого многие могут сделаться чахоточными и увечными», а розгами «управитель может наказывать крестьян так, как отец своих детей»».
Сам же народ имел укорененные в веках способы расправы с преступниками, используя для их казни деревья. Самым распространенным, дешевым и позорным способом казни такого рода было повешение. Более жестокие «лесные» казни применялись в особых случаях. Так предания Вологодского края рассказывают о таком способе как подкоренивание. Этот вид старинной казни разбойников состоял в том, что у большого дерева обрубали с одной стороны корни, для чего немного поднимали его рычагами и накренивали, чтобы образовалась пустота и можно было в нее просунуть человека. Затем дерево опускали на свое место и таким образом «подкоренивали» под ним живых людей, как бы накрывая их колпаком. 
В романе Шишкова «Угрюм-река» описан (и достаточно детально) другой пример устрашающей казни: «Разбойники, хрустя буреломом, подбежали к двум молодым елкам, зачалили их вершины арканами и с песней «Эй, дубинушка ухни!» нагнули обе вершины одна к другой…Заработали топоры оголяя стволы елей. По восьми человек налегли внатуг на вершины согнутых в дугу деревьев, кряхтели: в упругих елках много живой силы, елки вот вот вырвутся, подбросят оплошавшего к небу…мстящие руки крепко прикурчивали ноги Прохора к вершинам двух елей…В резком свете сознания он представил себе свое надвое разорванное, от паха до глотки тело…». Сын Рюрика, князь Игорь был казнен древлянами именно таким способом. «Если повадится волк к овцам, то выносит все стадо, пока его не убьют» - рассуждали древляне в понятных лесовикам категориях, когда князь Игорь начал чересчур ретиво взимать с них дань и жестко расправились с неосмотрительным сборщиком налогов. 
Не самым экзотическим способом была казнь через сжигание на дереве, что нашло отражение в народных песнях, например в хорошо известной «Гале». Хорошо она описана Н.В. Гоголем в романе «Тарас Бульба»: «Тут же стояло нагое дерево, вершину которого разбило громом. Притянули его железными цепями к древесному стволу, гвоздем прибили ему руки и, приподняв его повыше, чтобы отовсюду был виден козак, принялись тут же раскладывать под деревом костер. ..Что, взяли, чертовы ляхи! Думаете, есть что-нибудь на свете, чего бы побоялся козак? Постойте же, придет время, будет время, узнаете вы, что такое православная русская вера!... А уже огонь подымался над костром, захватывая его ноги и разостлался пламенем по дереву. Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая бы пересилила русскую силу!». 

Транспортное сообщение.

Пускаясь в путь славянин должен был либо просмолить деревянную судно добытой из хвойных пород смолю, либо смазать деревянные колеса телеги добытым из бересты дегтем. Только деревянные сани везли его без лишних ухищрений. Древнейшие же русские дороги шли через лес, местами по топям и их приходилось постоянно зачищать от молодой поросли. Улучшить их качество помогало мощение стволами деревьев, хотя долговечность и удобство от таких дорог были тоже относительны. Петр I, великий реформатор русского уклада жизни, дважды издавал указы о мощении улиц в Москве камнями, а Екатерина II в 1785 году также издала указ, которым предписывалось «Впредь дорог бревнами и плахами не мостить, а вместо того делать оные, где есть удобность, каменные.»
С другой стороны, улицы, мощеные древесиной, хотя и уступали булыжным мостовым в долговечности, но имели свои преимущества. Известный лесовод, академик РАСХН И.С. Мелехов вспоминая свои студенческие годы, пришедшиеся на 20 гг XX в. рассказывает и о деревянных мостовых Ленинграда. «Необычны были даже питерские мостовые. Невский проспект и ряд других центральных улиц были покрыты деревянными шестигранными шашками из эвкалипта (древесная порода растущая в Австралии). Это тоже была своеобразная примечательность столичного города России. Такая мостовая обеспечивала бесшумность транспорта: телеги на гремели, а из-под лошадиных копыт слышался приглушенный мягкий стук. В 1924 году в Ленинграде было сильное наводнение, которое разворочало шашечные мостовые в некоторых местах, в том числе на Невском; следы этого были заметны еще в 1925 г. Мостовые были восстановлены но впоследствии шашки заменили обычным асфальтом.»
Не смог обойти в своих воспоминаниях И.С. Мелехов и лесные, настеленные древнейшим способом дороги. Уже в те времена они были большой редкостью, но та единственная дорога, которой будущему академику удалось воспользоваться, произвела на него неизгладимое впечатление. «Остальная часть моей работы в лесничестве заключалась преимущественно в отводе лесосек. Об этом можно было бы и не упоминать, если бы не одно обстоятельство, врезавшееся в память. Отвод намечался в дальних участках, трудная дорога к которым, судя по карте («плану насаждений») пролегала через огромные болота за селом Лодьма. До Лодьмы добирались на небольшом пароходике, а далее пешком. Дошли до болота и вдруг о чудо! Наши ноги попали не в болото, а ступили на своеобразный тротуар. Он состоял из двух половин разрезанных вдоль бревен. Плоская часть половин составляла верх «тротуара» («мостков» по местному); из этих скрепленных между собой половин, умно положенных на «фундамент» (в виде деревянных поперечин и других приспособлений) и наращиваемых в продольном направлении, и состоял пеший путь через болото.
Я с детства знаком с трудностями перехода через северные болота, где каждый шаг проблема. 
А тут комфорт! Идем километр – никакой усталости, идем второй – кругом безбрежное болотное пространство, а идешь как по Невскому проспекту.»